Клавдия принесла объявление в половине девятого. Я сидела за столом выдачи и подклеивала корешок детской энциклопедии. Кто-то вырвал страницу про созвездия, потом вернул на место и прижал скотчем. Большая Медведица теперь стояла поперёк текста.
— Нина, подпиши, что получила, — сказала Клава. — На курсы фотографии набор заканчивается.
Я посмотрела на лист.
— Я не записывалась.
— Знаю. Для читателей объявление. Повесь возле входа.
Она ушла, а я осталась с бумагой в руке. По средам и субботам. Начинающая группа. Свой фотоаппарат необязателен.
У моей дочери был фотоаппарат. Дорогой, тяжёлый, в чёрном рюкзаке. Рюкзак стоял в прихожей одиннадцатый месяц, за мешком с зимней обувью. Иногда я переставляла его, когда мыла пол. Лямки каждый раз складывала внутрь, чтобы никто не споткнулся.
За получение я расписалась. Объявление повесила. Потом до обеда несколько раз выходила в коридор, будто проверяла, крепко ли держится кнопка.
Соня приехала в августе. В руках пакет из супермаркета, на плече этот рюкзак. Куртки не было, хотя вечером уже холодало. Я спросила, где вещи. Она сказала, что заберёт потом.
Виктор остался в квартире с новой женщиной. Квартира принадлежала ему, фотостудию они тоже оформляли на него. Соня снимала свадьбы, обрабатывала фотографии, отвечала заказчикам. Он договаривался об аренде, покупал оборудование, получал оплату.
Когда всё закончилось, дочери достались личная камера и слова: «Ты же сама решила уйти».
Она произнесла это у меня на кухне. Поставила пакет на табуретку. Внутри лежали зарядка, две футболки и яблоко. Красное, помятое с одного бока.
— Я ненадолго, мам.
Я забрала яблоко, вымыла и положила в вазу. Потом оно испортилось, а я всё не решалась выбросить. Будто вместе с ним дочь оставила что-то такое, что ещё можно было сохранить.
Мне пятьдесят девять. Соне тридцать три. Последние тридцать лет я работаю в районной библиотеке. Знаю, какая книга вернулась сырой, даже не открывая пакет. Помню читателей, которые выросли и приводят собственных детей. По чужому почерку на формуляре иногда узнаю человека раньше, чем по лицу.
Свою дочь я перестала узнавать к октябрю.
Она вставала поздно. Не потому, что спала до обеда: часто я слышала, как ночью скрипит диван. Соня просто лежала. Телефон держала возле лица, потом клала на грудь, потом снова брала.
Зеркало в комнате развернула к стене. Сказала, мешает свет от окна. Я не стала спрашивать, почему свет мешает зеркалу, а не ей.
Сначала мне казалось, достаточно тишины и хорошей еды. Я варила суп, покупала её любимый мягкий сыр, оставляла записки: «Разогрей, не ешь холодным». Вечером проверяла кастрюлю. Если убывало, становилось спокойнее.
На работе я думала, поела ли Соня. Дома — почему не разговаривает. Когда она говорила, что хочет побыть одна, я старалась ходить тише. Получалось плохо. Старый паркет выдавал каждый шаг.
Однажды пришла её школьная подруга. Принесла виноград, остановилась в прихожей, не зная, снимать ли сапоги. Я позвала Соню. Дочь ответила из комнаты, что болит голова. Подруга оставила пакет и ушла.
Я потом сердилась, что даже ради близкого человека она не смогла подняться. Мыла виноград и складывала ягоды в миску, отрывая каждую от веточки. Соня вышла за водой и увидела.
— Мам, я сама могу.
— Я уже сделала.
Она постояла возле стола, потом вернулась к себе без винограда. А я до вечера думала, почему помощь так часто заканчивается ощущением, будто мы обе чем-то недовольны.
Позже узнала: подруге Соня всё-таки написала. Извинилась, объяснила, что сейчас трудно встречаться. Они переписывались, иногда созванивались. Я этого не видела и потому решила, что ничего не происходит. У меня всегда получалось легче замечать вымытую тарелку, чем усилие, у которого не было звука.
Миску с виноградом дочь вечером забрала. Вернула чистой. Я хотела спросить, вкусный ли, но услышала, как она разговаривает по телефону, и тихо закрыла кухонную дверь.
В декабре она согласилась обратиться за помощью. Я нашла номер специалиста, но записалась дочь сама. После первой встречи вернулась усталая. Попросила не спрашивать, о чём разговаривали.
Я кивнула. Вопросы всё равно крутились в голове весь вечер.
Потом были другие встречи. Иногда Соня уходила легче, иногда закрывалась ещё сильнее. Улучшение не шло по расписанию, и это раздражало меня больше, чем хотелось признавать. В библиотеке даже самые забывчивые читатели рано или поздно возвращали книги. Здесь никто не называл срок.
Мужа я потеряла четыре года назад. Толя любил громко открывать форточки и утверждал, что свежий воздух полезнее любых лекарств. После его смерти я месяц не открывала окно в спальне. Боялась, что выветрится запах рубашки, висевшей на стуле.
Потом рубашку выстирала. Стул передвинула. Научилась покупать половину буханки вместо целой. Но вечером всё равно включала телевизор раньше, чем свет.
С появлением Сони телевизор стал не нужен. За стеной кто-то жил. В ванной шумела вода. На сушилке висели чужие носки. В холодильнике снова появлялись продукты, которые я сама не покупала.
Я говорила себе, что дочери необходимо время. Наверное, так и было. Только мне тоже было нужно, чтобы это время не заканчивалось.
Первой это заметила не Клава. Соня.
В феврале она вышла ко мне с телефоном.
— Мам, посмотри. Комната рядом с парком. Недорого.
Я даже не взяла телефон.
— Там первый этаж.
— И что?
— Сырость. Шум. Окна на дорогу.
Соня опустила руку.
— Ты же не смотрела.
— Я район знаю.
Через неделю показала другой вариант. Я вспомнила про неудобный транспорт. Потом была маленькая квартира возле рынка. Там, по моему мнению, хозяева наверняка собирались поднять цену.
Я находила недостатки быстрее, чем дочь успевала дочитать объявление.
— Тебе вообще хоть что-нибудь подходит? — спросила она однажды.
Я обиделась.
— Я о тебе думаю.
Соня долго смотрела на меня. Потом убрала телефон.
После этого объявлений не показывала.
В тот день, когда Клава принесла лист про курсы, я вернулась домой с булочками. Соня сидела на кухне и разбирала конверт с документами. На столе лежали паспорт, диплом, какие-то старые квитанции.
— Нашла свидетельство об окончании школы, — сказала она. — Помнишь, фотографию на него ты выбирала?
Я помнила. На первой Соня смеялась, на второй сидела серьёзная, чуть нахмурившись. Я настояла на второй: документ всё-таки.
— Ужасная фотография, — сказала дочь без злости.
Я поставила булочки на стол.
— Объявление сегодня принесли. Фотография для начинающих.
Соня подняла глаза.
— Мам, я десять лет снимала людей.
— Я понимаю. Просто подумала, может, там кто-нибудь нужен. Преподавателю помочь.
— Я не хочу снова снимать свадьбы.
— Там не свадьбы.
Она собрала документы в конверт.
— Мне сейчас хочется самой решить хоть что-то. Можно?
Я сказала, что, конечно, можно. Но булочки почему-то выложила в вазу громче, чем требовалось.
На следующий день Клава спросила, чего я хмурая. Мы стояли в книгохранилище, разбирали пожертвованные учебники. На одном ещё сохранилась надпись: «Не брать, моя».
Я рассказала про Соню. Про квартиру, курсы, про то, как она разговаривает со мной.
Клава выслушала. Сняла очки и потерла переносицу.
— А ты сама чего хочешь?
— Чтобы ей стало лучше.
— Это понятно. А для себя?
Я переставила учебники на другую полку.
— Мне ничего не надо.
Клава посмотрела на меня так, будто я принесла книгу с вырванной последней главой и уверяла, что всё на месте.
— Нина, может, поэтому тебе так важно, чтобы дочери было нужно всё, что ты делаешь?
Я резко закрыла коробку. Скотч прилип к ладони, пришлось отдирать.
— Легко говорить.
— Нелегко. Я своему сыну до сорока лет котлеты возила. Пока не обнаружила, что не знаю, чем занять воскресенье, если он сыт.
Мы помолчали. Снизу, из читального зала, донёсся детский смех. Кто-то уронил стул.
— И чем заняла? — спросила я.
— Сначала обижалась. Потом в бассейн пошла. Плавать до сих пор не умею, но уже не тону.
Она снова надела очки и взяла следующий учебник.
Вечером я заметила, что несу булочку к дивану, хотя Соня не просила. Остановилась посреди комнаты. Дочь сидела с ноутбуком. На экране были фотографии домов, старых окон, пустой автобусной остановки.
— Это твоё?
Она кивнула.
— Давно снимала?
— Вчера. На телефон.
Я поставила тарелку. Хотела сказать, что с такой камерой странно пользоваться телефоном. Прикусила язык.
— Мне нравится окно, — сказала вместо этого.
Окно было заклеено бумажными снежинками. Одна оторвалась и держалась на единственном луче.
Соня повернула ноутбук ко мне.
Мы рассматривали снимки минут двадцать. Я ничего не советовала. Не спрашивала, можно ли на этом заработать. Только смотрела.
Перед сном достала старую записную книжку. После смерти Толи туда попадали главным образом номера аптек и мастеров. На чистой странице написала: «Что мне интересно».
Потом сидела с ручкой, не зная, что добавить.
Утром взяла в библиотеке роман, который полгода откладывала для читательницы. Себе. На собственный формуляр. Клава увидела и ничего не сказала.
В марте в нашем зале устроили встречу краеведов. Пришло одиннадцать человек и женщина в ярко-жёлтом пальто. Она рассказывала про старые вывески, показывала снимки деревянных дверей. Звали её Лидия Сергеевна.
После встречи я вспомнила Сонины фотографии. Уже открыла рот, собираясь показать их без спроса, потом закрыла.
Дома пересказала дочери, что слышала. Назвала имя. Оставила на столе программу.
Соня не отозвалась. Через два дня спросила, сохранился ли телефон организатора.
Я принесла программу из своей сумки. Всё это время носила её с собой, будто от меня зависело, успеет ли дочь заинтересоваться.
Соня позвонила сама.
Они встретились в субботу. Вернулась дочь с замёрзшими руками и красным носом. Протянула мне бумажный стаканчик: купила чай, не допила.
— Она весь город пешком обходит. В её годы.
— Сколько ей?
— Не знаю. Я не спрашивала.
Соня усмехнулась. Сняла ботинки, поставила возле стены. Потом достала из шкафа чёрный рюкзак.
Я видела это из кухни. Молния заедала, дочь потянула, остановилась, осторожно отвела подкладку. Камеру вынимала двумя руками.
В тот вечер она только зарядила аккумулятор. Больше ничего не произошло. На следующий день снова лежала до полудня, и я почти успела расстроиться, что всё напрасно.
Потом вспомнила: мне никто не обещал прямой дороги.
Через неделю Соня принесла снимок старой булочной. Над дверью сохранилась облупившаяся надпись, а в витрине продавались телефонные чехлы.
— Помнишь, мы там с папой пирожки покупали?
Я помнила. Толя всегда просил с капустой, потом съедал половину моего с яблоком.
Соня рассмеялась, когда я рассказала. Коротко. Потом попросила записать историю. Лидия Сергеевна собирала небольшой городской проект: фотографии мест и воспоминания жителей.
Дочь предложила участвовать мне.
Я сразу сказала, что некогда.
Соня подняла брови.
У нас обеих получилось это заметить.
Мой первый рассказ занял две страницы. Я подробно описала, когда построили булочную, сколько стоили пирожки, где находилась касса. Соня прочитала и попросила рассказать не про здание, а про нас.
— Это же краеведческий проект, — возразила я.
— Люди тоже часть города.
Пришлось писать заново. Я вспомнила, как Толя всегда придерживал дверь локтем, потому что руки были заняты пакетами. Как маленькая Соня выбирала самый большой пирожок, а потом просила помочь доесть. Как зимой мы стояли у батареи возле входа и отогревали пальцы через бумажные салфетки.
Писала на кухне до одиннадцати. Дочь уже легла. Впервые за много месяцев мне хотелось не проверить, спит ли она, а закончить собственную страницу.
Утром Соня прочитала, помолчала и попросила ничего не сокращать. Потом сфотографировала старую семейную карточку, где мы стояли возле той самой двери. Толю было видно плохо: он отвернулся к дочери. Раньше я считала снимок неудачным. Теперь долго смотрела на этот поворот головы и не могла понять, почему когда-то меня занимало только то, что он не смотрит в объектив.
В апреле я впервые пошла на репетицию хора. Объявление висело рядом с курсами фотографии. Петь любила в молодости, но после свадьбы как-то перестала. Дома только бормотала под радио, пока мыла посуду.
В зале пахло пылью и нагретыми батареями. Пианино стояло у окна. Руководитель попросила спеть несколько нот, и я покраснела раньше, чем открыла рот.
— Не извиняйтесь за голос, — сказала она. — Мы ещё его не слышали.
После репетиции я долго шла домой пешком. Ноги устали. В голове крутился чужой альтовый голос, который всё время сбивал меня с мелодии.
Соня встретила в прихожей.
— Ты где была? Я звонила.
Я достала телефон. Звук выключила перед занятием и забыла включить.
— На хоре.
— На каком хоре?
Пришлось объяснять. Дочь слушала с таким выражением, с каким я сама когда-то слушала про её первую поездку без взрослых.
— А ужин? — спросила она и сразу смутилась.
— Картошка есть. Я тоже голодная.
Мы готовили вместе. Соня чистила, я резала лук. Ничего особенного. Просто в тот вечер никто никого не обслуживал.
К маю дочери предложили несколько небольших заказов на обработку фотографий. Первые деньги она потратила на обувь. Старые ботинки пропускали воду, но я об этом не знала: Соня молчала, а я заботилась преимущественно о супе.
Новые ботинки она поставила в прихожей рядом с моими.
— Удобные? — спросила я.
— Очень.
Больше вопросов не нашлось. Раньше непременно уточнила бы цену.
Потом снова начались разговоры о жилье. На этот раз дочь не показывала объявления сразу. Позвала посмотреть уже выбранную комнату в двухкомнатной квартире. Вторая жилица, переводчица, часто уезжала.
Я увидела узкий коридор, старый паркет, небольшую кухню. Окно комнаты выходило на липу. Подоконник был широкий, краска местами откололась.
— Здесь можно поставить стол, — сказала Соня.
Я уже заметила розетку без крышки. Плохой напор воды. Отсутствие шкафа. Слова толпились во рту, готовые сорваться.
Вместо этого спросила:
— Тебе самой нравится?
— Да. Но я боюсь.
Я посмотрела на липу.
— Я тоже.
Дочь повернулась ко мне. Мы стояли возле пустого подоконника, две взрослые женщины, которым почему-то понадобилось столько времени, чтобы признаться в простом.
По дороге домой я рассказала про вечера после Толиной смерти. Про рубашку. Про телевизор. Про то, как спокойно спала, когда слышала её шаги.
Соня не перебивала.
— Значит, ты не хотела, чтобы я съезжала?
— Не хотела. Но говорила, что квартиры плохие.
Она остановилась возле перехода.
— Я думала, ты мне не доверяешь.
Я взяла её под руку. Зелёный свет сменился красным, а мы так и остались на тротуаре.
— Прости.
Соня кивнула не сразу. Потом сказала, что не сможет исправить моё одиночество, даже если будет жить у меня всю жизнь.
Я знала. Теперь услышала.
Договор она заключила сама. Залог внесла из накопленного за обработку. На первый месяц я добавила немного денег, заранее спросив, нужна ли помощь. Соня согласилась и записала сумму, хотя я сказала, что возвращать необязательно.
За неделю до переезда мы поссорились из-за полотенец. Я достала из шкафа новые, в упаковке, которые берегла для гостей. Соня сказала, что купит сама. Я ответила, что деньги лучше поберечь. Она попросила хотя бы позволить ей выбрать цвет.
Мне стало обидно до слёз. Полотенца были хорошие, плотные, дорогие. Я стояла с ними посреди комнаты и чувствовала себя ненужной вместе со всей этой нераспечатанной заботой.
Потом села на диван. Положила упаковку рядом.
— Я просто не понимаю, что теперь могу для тебя сделать.
Соня опустилась на край кресла.
— Спроси.
Я посмотрела на неё.
— Что тебе нужно?
Она задумалась. Не ответила сразу, будто тоже училась этому вопросу.
— Помоги перевезти книги. И покажи, как ты суп с фасолью варишь. Я всё время забываю, когда её замачивать.
Я кивнула. Полотенца убрала обратно. Одно потом достала себе: моё давно стало жёстким, с выцветшей полоской. После душа вытерла лицо новым и удивилась, какое оно мягкое.
Соня купила серые. Принесла, показала, я потрогала край. Хорошие. Другие, но тоже хорошие.
Фасоль замочили вместе. Рецепт дочь записала в телефон. Я диктовала и ловила себя на желании добавить десяток предупреждений. Остановилась после соли. Остальное можно было попробовать и решить по вкусу.
Выставку открыли в начале лета. Фотографии развесили в нашем зале между книжными стеллажами. Лидия Сергеевна принесла стремянку, Соня проверяла расстояние между рамками. Я держала уровень, хотя пузырёк всё время уплывал: стол под ногами слегка качался.
На открытие пришли соседи, читатели, несколько случайных людей. Женщина возле снимка булочной узнала свою мать. Оказалось, та работала там продавщицей. Мы долго вспоминали её белый халат и привычку класть лишнюю салфетку детям.
Соня стояла рядом, слушала, потом спросила разрешения записать рассказ. Женщина согласилась. Дочь достала блокнот, нашла чистую страницу. Я посмотрела на часы: скоро репетиция. Раньше осталась бы ждать, когда Соня закончит. Теперь подошла, коснулась её плеча и сказала, куда ухожу.
Она кивнула, не прекращая записывать. Мне почему-то было приятно, что ей не нужно бросать своё дело, чтобы проводить меня.
На следующий день Клава принесла мне программку нашего выступления. Фамилия стояла внизу, среди других, буквами. Я проверила, правильно ли написали, и убрала листок в сумку. Потом достала снова. Всё было правильно. Вечером показала Соне. Она сфотографировала программу и сказала, что придёт. Я попросила не отменять ради этого работу. Дочь улыбнулась: сама решит. Пришлось согласиться. Учиться этому мне предстояло ещё долго, и я уже не торопилась.
Переезд назначили на воскресенье. Я собиралась отпроситься с репетиции, но дочь запретила.
— После отвезём. Вещей немного.
Вещей оказалось больше, чем пакета и рюкзака. За год появились книги, свитер, чашка, настольная лампа. Соня раскладывала всё на полу, а я подавала коробки.
За шкафом нашлась её старая фотография. Школьная. Та самая, серьёзная.
Дочь посмотрела и протянула мне.
— Оставь. Тебе же нравится.
Я поставила снимок на полку. Потом мы нашли ещё один: смеющаяся Соня, которую я когда-то забраковала для документа. Положила рядом.
На репетиции я несколько раз ошиблась. Руководитель заметила, что я всё смотрю на часы. После занятия спросила, не случилось ли чего.
— Дочь переезжает.
— Поздравляю.
Мне понадобилась секунда, чтобы ответить:
— Спасибо.
В новой комнате мы поставили стол к окну. Лампу справа. Коробку с книгами пока оставили возле стены. Переводчица предложила чай и сразу ушла на кухню, дав нам закончить.
Я подошла к розетке. Крышка уже была новая.
— Хозяин заменил, — сказала Соня. — Я попросила.
Я кивнула. Дочь умела замечать опасное. Умела просить. Не всё требовало моего присутствия.
Перед уходом она достала конверт с фотографией булочной. На обороте был напечатан мой рассказ про пирожки и Толину привычку пробовать чужую начинку.
— Это тебе. Второй экземпляр на выставке будет.
Я держала снимок за края.
— Красиво.
— Здесь папы нет, а он есть, — сказала Соня.
Я не ответила. Обняла её, стараясь не помять бумагу.
Домой возвращалась с пустой хозяйственной сумкой. По привычке зашла в магазин, взяла два йогурта. Один поставила обратно. Потом подумала и снова взяла. Я тоже любила этот вкус, просто давно покупала его только дочери.
В квартире было тихо.
Я разулась, включила свет, открыла форточку. На полу остался светлый прямоугольник там, где стоял рюкзак. Протёрла его влажной тряпкой.
Телефон зазвонил, когда я ставила чайник.
— Мам, удлинитель у тебя случайно не остался?
— Остался.
— Завтра заберу после работы.
Я едва не предложила приехать прямо сейчас. Вместо этого положила удлинитель возле двери.
— Хорошо. Я после семи дома.
— А до семи?
— Репетиция.
Соня засмеялась.
Я налила чай, достала роман и села возле окна. Со двора доносился мяч, ударявший о стену. Где-то сверху двигали стул. Мир не замолчал оттого, что дочь начала жить отдельно.
На полке стояли две её фотографии. Серьёзная и смеющаяся.
Я подвинула их немного, освобождая место для снимка старой булочной.